Три основных заблуждения Запада в отношении Китая

Китай

Когда мы впервые приехали в Китай в начале 1990-х, он сильно отличался от того, что мы видим сегодня

Даже в Пекине многие люди носили костюмы Мао и везде ездили на велосипедах; только высокопоставленные должностные лица Коммунистической партии Китая (КПК) ездили на автомобилях. В сельской местности жизнь сохранила многие традиционные элементы.

Авторы: Рана Миттер и Эльсбет Джонсон, Harvard Business Review

Иллюстрация: Юкай Ду

Но в течение следующих 30 лет, благодаря политике, направленной на развитие экономики и увеличение капиталовложений, Китай превратился в глобальную державу со второй по величине экономикой в мире и растущим средним классом, стремящимся тратить.

Однако одно не изменилось: многие западные политики и руководители компаний до сих пор не понимают Китай. Полагая, например, что политическая свобода последует за новыми экономическими свободами, они ошибочно считали, что китайский интернет будет похож на свободную и часто политически разрушительную версию, разработанную на Западе.

Читайте также: Мир после COVID-19 будет менее глобальным и урбанистским

Думая, что экономический рост Китая должен быть основан на тех же принципах, что и на Западе, многие не могли представить себе, что китайское государство будет продолжать играть роль инвестора, регулятора и владельца интеллектуальной собственности.

Почему лидеры Запада так настойчивы в неверном понимании Китая? В нашей работе мы пришли к выводу, что люди как в бизнесе, так и в политике часто придерживаются трех широко распространенных, но по сути ложных предположений о современном Китае.

Как мы покажем далее, эти предположения отражают пробелы в их знаниях по истории, культуре и языку Китая, что побуждает их проводить убедительные, но глубоко ошибочные аналогии между Китаем и другими странами.

Миф 1: Экономика и демократия – две стороны одной монеты

Многие жители Запада полагают, что Китай находится на той же траектории развития, которую Япония, Великобритания, Германия и Франция выбрали сразу после Второй мировой войны, с той лишь разницей, что китайцы начали намного позже, чем другие азиатские страны, такие как Южная Корея и Малайзия после 40-летнего маоистского пути.

Согласно этой точке зрения, экономический рост и рост благосостояния заставят Китай двигаться к более либеральной модели как для своей экономики, так и для своей политики, как это сделали другие азиатские страны.

Это убедительный нарратив. Как отметил автор Юваль Ноа Харари, у либерализма было немного конкурентов после окончания холодной войны, когда и фашизм, и коммунизм оказались побежденными. И у этого нарратива есть влиятельные сторонники.

В своей речи в 2000 году бывший президент США Билл Клинтон заявил: «Присоединяясь к ВТО, Китай не просто соглашается импортировать больше нашей продукции, он соглашается импортировать одну из самых заветных ценностей демократии: экономическую свободу. Когда у людей есть сила … реализовать свои мечты, они будут требовать больше права голоса».

Но этот аргумент упускает из виду некоторые фундаментальные различия между Китаем и США, Японией, Великобританией, Германией и Францией. Эти страны с 1945 года являются плюралистическими демократиями с независимой судебной системой. В результате экономический рост шел вместе с социальным прогрессом (например, через законодательство, защищающее индивидуальный выбор и права меньшинств), что позволило легко представить, что это две стороны одной монеты.

Распад СССР, казалось, подтвердил это убеждение, учитывая, что неспособность советского режима обеспечить значительный экономический рост для своих граждан способствовала его краху: окончательная интеграция России в мировую экономику (перестройка) последовала за политическими реформами Михаила Горбачева (гласность).

Читайте также: Что такое финансовый интеллект и как он может помочь?

В Китае, однако, рост произошел в контексте стабильного коммунистического правления, что свидетельствует о том, что демократия и рост не обязательно взаимозависимы. Фактически, многие китайцы считают, что недавние экономические достижения страны – широкомасштабное сокращение бедности, огромные инвестиции в инфраструктуру и развитие страны как технологического инноватора мирового уровня – стали возможными благодаря авторитарной форме правления Китая, а не вопреки ей.

Его жесткая борьба с Covid-19 – в резком контрасте со многими западными странами с более высоким уровнем смертности и менее строгими локдаунами – укрепило эту точку зрения.

Китай также опроверг прогнозы о том, что его авторитаризм ограничит его способность к инновациям. Это мировой лидер в области искусственного интеллекта, биотехнологий и освоения космоса. Некоторые из его технологических успехов были обусловлены рыночными силами: люди хотели покупать товары или общаться более легко, и компании, подобные Alibaba и Tencent, помогли им в этом.

Но значительная часть технологического прогресса пришла от высоко инновационных и хорошо финансируемых вооруженных сил, которые вложили значительные средства в растущие новые отрасли промышленности Китая. Это, конечно, похоже на ту роль, которую сыграли расходы США на оборону и разведку, в развитии Кремниевой долины.

Но в Китае потребительские приложения появляются быстрее, что делает более очевидной связь между государственными инвестициями и продуктами/услугами для людей. Вот почему обычные китайцы видят в китайских компаниях, таких как Alibaba, Huawei и TikTok, источник национальной гордости. Это международный авангард китайского успеха, а не просто источники рабочих мест или ВВП, как их могли бы рассматривать на Западе.

Данные опроса, проведенного в июле 2020 года в Эш центре при Гарвардской школе государственного управления им. Кеннеди, показали, что 95% китайских граждан удовлетворены правительством Пекина. Наш собственный опыт работы в Китае подтверждает это. Большинство обычных людей, которых мы встречаем, не считают авторитарное государство исключительно деспотичным, хотя это может быть так; для них правительство также предоставляет возможности.

У уборщицы в Чунцине теперь есть несколько квартир, потому что КПК реформировала законы о собственности. Журналист из Шанхая получает деньги от контролируемого государством журнала за то, что он летает по миру и рассказывает о глобальных тенденциях в образе жизни. Молодой студент из Нанкина может изучать физику двигателей в Пекинском университете Цинхуа благодаря социальной мобильности и значительным инвестициям партии в научные исследования.

Последнее десятилетие во всяком случае укрепило китайских лидеров о том, что экономические реформы возможны без либерализации политики. Важным поворотным моментом стал финансовый кризис 2008 года, который, по мнению Китая, показал несостоятельность «вашингтонского консенсуса» о взаимосвязи демократизации и экономического успеха.

За прошедшие годы Китай стал экономическим титаном, мировым лидером в области технологических инноваций и военной сверхдержавой, при этом ужесточая свою авторитарную систему правления и укрепляя веру в то, что либеральный нарратив неприменим к Китаю. Возможно, именно поэтому его нынешний президент и (что более важно) генеральный секретарь партии Си Цзиньпин дал понять, что считает Горбачева предателем, так как проведенная им либерализация разрушила власть Коммунистической партии над СССР.

Когда Си объявил в 2017 году, что «три критических сражения» для развития Китая будут связаны с сокращением финансовых рисков, борьбой с загрязнением и сокращением бедности, он также ясно дал понять, что цель этих реформ заключается в укреплении системы, а не в ее смене. Правда в том, что Китай – это не авторитарное государство, стремящееся стать более либеральным, а авторитарное государство, стремящееся стать более успешным – как в политическом, так и в экономическом плане.

Во многих западных аналитических материалах глагол, который чаще всего связывают с китайскими реформами, – это «остановились». На самом деле политическая реформа в Китае не остановилась. Она развивается быстро. Просто это не либеральная реформа. Одним из примеров является воссоздание в конце 2010-х годов Центральной комиссии по проверке дисциплины.

Получив от Си полномочия бороться с коррупцией, которая получила распространение в начале того десятилетия, комиссия может арестовывать и удерживать подозреваемых в течение нескольких месяцев; ее решения не могут быть отменены никаким другим органом в Китае, даже верховным судом.

Комиссии удалось снизить уровень коррупции в значительной степени потому, что она по существу выше закона – нечто немыслимое в либеральной демократии. Вот какие реформы проводит Китай. Их нужно понимать с их позиций, а не просто как искаженную или несовершенную версию либеральной модели.

Одной из причин, по которой многие люди неправильно понимают траекторию Китая, может быть то, что – особенно в англоязычных рекламных материалах, которые китайцы используют за границей, – страна имеет тенденцию изображать себя как вариант либерального государства и, следовательно, более надежного. Его часто сравнивают с брендами, которые знакомы западным людям.

Например, обосновывая свое участие в развертывании инфраструктуры 5G в Великобритании, Huawei назвала себя «китайским Джоном Льюисом», имея в виду известный британский универмаг, который считается одним из самых надежных британских брендов. Китай также часто пытается внушить иностранным правительствам или инвесторам, что он похож на Запад во многих аспектах – образ жизни потребителей, поездки на отдых и высокий спрос на высшее образование.

Эти сходства реальны, но они являются проявлением богатства и личных устремлений недавно разбогатевшего среднего класса Китая и никоим образом не отменяют реальных различий между политическими системами Китая и Запада.

Это подводит нас к следующему мифу.

Миф 2: Авторитарные политические системы не могут быть легитимными

Многие китайцы не только не верят, что демократия необходима для экономического успеха, но и верят, что их форма правления легитимна и эффективна. Неспособность западных жителей понять это объясняет, почему многие до сих пор ожидают, что Китай снизит свою роль инвестора, регулятора и, особенно, владельца интеллектуальной собственности, хотя на самом деле китайское правительство считает эту роль важной.

Часть легитимности системы в глазах китайцев, опять же, уходит корнями в историю: Китаю часто приходилось отбиваться от захватчиков. Хотя это редко признают на Западе, Китай практически в одиночку сражался против Японии в 1937-1941 годы, когда США вступили во Вторую мировую войну.

В результате победа, которую КПК в течение десятилетий называла своей единоличной победой над внешним врагом, была подкреплена поражением внутреннего врага (Чан Кайши в 1949 году), что позволило установить легитимность партии и ее авторитарную систему.

Семьдесят лет спустя многие китайцы верят, что их политическая система теперь фактически более легитимна и эффективна, чем западная. Это убеждение чуждо многим западным руководителям бизнеса, особенно если они имели опыт работы с другими авторитарными режимами. Важнейшее различие состоит в том, что китайская система не только марксистская, но и марксистско-ленинская.

По нашему опыту, многие жители Запада не понимают, что это значит и почему это важно. Марксистская система связана в первую очередь с экономическими результатами. Конечно, это имеет политические последствия – например, государственная собственность на активы необходима для обеспечения равного распределения богатства, но в центре внимания находятся экономические результаты.

Однако ленинизм – это по сути политическая доктрина; ее основная цель – контроль. Таким образом, марксистско-ленинская система связана не только с экономическими результатами, но и с получением и сохранением контроля над самой системой.

Это имеет огромное значение для людей, стремящихся вести бизнес в Китае. Если бы Китай был озабочен только экономическими результатами, он приветствовал бы иностранные предприятия и инвесторов и, при условии, что они способствуют экономическому росту, относился бы к ним как к равноправным партнерам, независимо от того, кому принадлежит ИС или контрольный пакет акций совместного предприятия.

Но поскольку это еще и ленинистская система, эти вопросы имеют решающее значение для китайских лидеров, которые не изменят своего мнения о них, какими бы эффективными или полезными ни были их зарубежные партнеры с экономической точки зрения.

Это происходит каждый раз, когда западная компания ведет переговоры о доступе на китайский рынок. Мы оба присутствовали на встречах, на которых руководители предприятий, особенно в технологическом и фармацевтическом секторах, выражали удивление по поводу того, что Китай настаивает на передаче права интеллектуальной собственности китайской компании.

Некоторые оптимистично думают, что потребность Китая в контроле уменьшится после того, как они докажут свою ценность в качестве партнеров. Наш ответ? Это маловероятно именно потому, что в авторитаризме Китая контроль играет ключевую роль.

Китай

Ленинистский подход к выбору будущих лидеров – это также инструмент, благодаря которому КПК сохранила свою легитимность, потому что для многих простых китайцев такой подход обеспечивает наличие компетентных лидеров. Их выбирает КПК и они проходят через систему, успешно управляя сначала городом, затем провинцией; и только после этого они входят в Политбюро.

Вы не можете стать высокопоставленным руководителем в Китае, не проявив себя как менеджер. Лидеры Китая утверждают, что его свод правил делает политику Китая гораздо менее стихийной или кумовской, чем политики многих других, особенно западных стран (даже несмотря на то, что в этой системе есть своя доля принятия непродуманных решений).

Знание ленинизма по-прежнему важно для карьерного роста. Для вступления в КПК и в университет необходимо пройти обязательное изучение марксистско-ленинской мысли, которая также стала частью популярной культуры, о чем свидетельствует ток-шоу 2018 года по телевидению «Маркс понимал все правильно». С помощью удобных приложений, таких как Xuexi Qiangguo («Изучайте могущественную нацию») учения Маркса, Ленина, Мао и Си Цзиньпина стали политическим образованием 21 века.

О ленинистской природе политики свидетельствует и язык ее обсуждения. Политический дискурс в Китае по-прежнему опирается на марксистско-ленинские идеи «борьбы» (douzheng) и «противоречий» (maodun), которые рассматриваются как атрибуты, вызывающие необходимую и даже здоровую конфронтацию, которая может помочь в достижении победного результата.

Фактически, китайское слово, обозначающее разрешение конфликта (jiejue), может означать результат, в котором одна сторона побеждает другую, а не результат, который устраивает обе стороны. Отсюда старая шутка о том, что, по определению Китая, беспроигрышный (win-win) сценарий, это когда Китай выигрывает вдвойне (win twice).

Китай использует свою особую авторитарную модель и ее предполагаемую легитимность для укрепления доверия населения способами, которые в либеральной демократии считались бы крайне навязчивыми. Город Жунчэн, например, использует большие данные (доступные правительству через систему наблюдения и другую инфраструктуру сбора данных), чтобы давать людям индивидуальные «социальные кредитные баллы».

Они используются для поощрения или наказания граждан в соответствии с их политическими и финансовыми достоинствами или пороками. Преимущества бывают как финансовые (например, доступ к ипотечным кредитам), так и социальные (разрешение на покупку билета на один из новых скоростных поездов).

Те, у кого низкий социальный кредитный рейтинг, могут оказаться лишенными возможности купить авиабилет или назначить свидание в приложении. Для либералов (в Китае и других странах) это ужасная перспектива; но для многих обычных людей в Китае — это вполне разумная часть общественного договора между человеком и государством.

Такие идеи могут сильно отличаться от внешних конфуцианских концепций «доброжелательности» и «гармонии», которые Китай представляет своей международной англоязычной аудитории. Но даже эти концепции приводят к значительному недопониманию со стороны жителей Запада, которые часто сводят конфуцианство к назойливым идеям о мире и сотрудничестве.

Для китайцев ключом к этим результатам является уважение соответствующей иерархии, которая сама по себе является средством контроля. В то время как иерархия и равенство могут показаться Западу после эпохи Просвещения как противоположные концепции, в Китае они по своей сути остаются взаимодополняющими.

Признание того, что авторитарная марксистско-ленинская система принимается в Китае не только как легитимная, но и как эффективная, имеет решающее значение, если жители Запада хотят принимать более реалистичные долгосрочные решения о том, как вести дела с этой страной или инвестировать в нее. Но третье предположение также может ввести в заблуждение тех, кто хочет сотрудничать с Китаем.

Миф 3: Китайцы живут, работают и инвестируют как жители Запада

Современная история Китая свидетельствует, что китайцы и китайское государство подходят к принятию решений совершенно иначе, чем жители Запада – как в отношении временных рамок, так и в отношении рисков, о которых они больше всего беспокоятся. Но поскольку люди склонны полагать, что другие принимают решения так же, как они, это предположение жителям Запада будет сложнее всего преодолеть.

Давайте представим личную историю китайской женщины, которой сегодня 65 лет. Она родилась в 1955 году и в детстве пережила ужасный голод, в результате которого умерло 20 миллионов китайцев. В подростковом возрасте она была в красной гвардии, восхваляя председателя Мао, в то время как ее родителей перевоспитывали, так как они были образованными людьми. К 1980-м годам она была первым поколением, вернувшимся в университет, и даже приняла участие в демонстрации на площади Тяньаньмэнь.

Затем, в 1990-х годах, она воспользовалась новыми экономическими свободами и стала предпринимателем в возрасте 30 лет в одной из новых Особых экономических зон. Она купила квартиру – впервые в истории ее семьи кто-то владел собственностью. Чтобы набраться опыта, она устроилась на работу инвестиционным аналитиком в шанхайское отделение зарубежной компании. Несмотря на долгосрочный план карьеры, составленный ее работодателем, она ушла из компании, чтобы получить небольшое краткосрочное повышение заработной платы у конкурента.

К 2008 году она максимально тратила свои доходы и покупала новые потребительские товары, о которых ее родители могли только мечтать. В начале 2010-х она стала менее откровенной в своих политических комментариях в Weibo, поскольку цензура ужесточилась. К 2020 году она очень хотела увидеть, как ее семилетний внук и маленькая внучка (второй ребенок только недавно стал легально разрешен) добьются успеха.

Если бы она родилась в 1955 году практически в любой другой крупной экономике мира, ее жизнь была бы намного, намного более предсказуемой. Но, оглядываясь назад на историю ее жизни, можно понять, почему даже многие молодые китайцы сегодня могут чувствовать снижение предсказуемости или веры в то, что их ждет в будущем, или в то, что их правительство может сделать дальше.

Когда жизнь непредсказуема (или была непредсказуемой), люди склонны думать о потенциальных долгосрочных результатах меньше, чем о краткосрочных. Это не означает, что их не интересуют долгосрочные результаты. Скорее, их желание не рисковать значительно возрастает по мере увеличения временных рамок. Это формирует то, как они берут на себя долгосрочные обязательства, особенно те, которые влекут за собой краткосрочные компромиссы или убытки.

Таким образом, многие китайские потребители предпочитают получить краткосрочную прибыль на фондовом рынке, а не хранить свои деньги в долгосрочных сберегательных механизмах. Как постоянно показывают исследования рынка, большинство индивидуальных китайских инвесторов ведут себя скорее, как трейдеры.

Например, опрос 2015 года показал, что 81% из них торгуют не реже одного раза в месяц, хотя частая торговля неизменно является способом разрушить, а не создать долгосрочную стоимость фонда. Этот показатель выше, чем во всех западных странах (например, только 53% индивидуальных инвесторов в США торгуют так часто).

Он также даже выше, чем в соседнем Гонконге – еще одном Ханьском китайском обществе, склонном к азартным играм и с аналогичным режимом без налогов на прирост капитала. Это говорит о том, что на это поведение влияет нечто характерное для материкового Китая: долгосрочная непредсказуемость, возникшая достаточно недавно.

Стремление к краткосрочной выгоде является причиной того, что молодой управляющий активами в Шанхае оставил хорошую долгосрочную работу ради относительно небольшого, но немедленного повышения зарплаты – поведение, которое до сих пор мешает многим компаниям, пытающимся сохранить таланты и управлять цепочками преемственности в Китае.

Люди, которые действительно идут на долгосрочные карьерные риски, часто делают это только после удовлетворения своей основной потребности в краткосрочной безопасности. Например, мы опросили пары, в которых жена «прыгает в море», открывая свой бизнес, становясь одной из многих женщин-предпринимателей в Китае, потому что стабильная, но низкооплачиваемая работа ее мужа в государственном секторе обеспечит семье безопасность. Один из типов долгосрочных активов, в который вкладывается все большее число китайцев – это жилая недвижимость.

Доля владельцев жилой недвижимости в возрасте от 25 до 69 лет выросла с 14% в 1988 г. до 93% к 2008 г. Этот рост также вызван стремлением обезопасить себя. В отличие от всех других активов, собственность дает крышу над головой, если что-то пойдет не так в системе с ограниченным социальным обеспечением и историей внезапных изменений политики.

Напротив, правительство больше думает о будущем. Правительство ориентировано на долгосрочные результаты. Инструментом для большей части этих инвестиций по-прежнему являются пятилетние планы КПК в советском стиле, которые включают развитие того, что Си назвал «эко-цивилизацией», включая технологии солнечной энергии, «умные города» и густонаселенное и энергоэффективное жилье.

В Китае подобные амбиции не могут быть реализованы без государственного вмешательства –  сравнительно быстрого и легкого, но часто жестокого. Для сравнения, прогресс в этих вопросах в западных экономиках крайне медленный.

Решения – как отдельных лиц, так и государства – о том, как инвестировать, служат одной цели: обеспечить безопасность и стабильность в непредсказуемом мире. Хотя многие на Западе могут полагать, что Китай видит только возможности в своих глобальных планах на 21 век, его мотивация совершенно иная.

На протяжении большей части своей бурной современной истории Китай находился под угрозой со стороны иностранных держав как внутри Азии (особенно Японии), так и за ее пределами (Великобритания и Франция в середине 19 века).

Поэтому китайские правители рассматривают иностранное вмешательство как источник не столько возможностей, сколько угрозы, неуверенности и даже унижения. Они по-прежнему винят иностранное вмешательство во многих своих бедах, даже если оно произошло более века назад.

Например, роль Великобритании в Опиумных войнах 1840-х годов положила начало столетнему периоду, который китайцы до сих пор называют Веком унижения. История Китая продолжает влиять на его взгляды на международные отношения, и в значительной степени объясняет его нынешнюю одержимость своим суверенитетом.

Эта история также объясняет тот парадокс, что правители и граждане в Китае действуют в разных временных рамках. Люди, пережившие тяжелые времена, которые они не могли контролировать, ориентированы на более краткосрочные решения, чем жители Запада. Политики, напротив, ищут способы получить больший контроль над будущим, и теперь играют в гораздо более долгую игру, чем Запад. Это общее стремление к предсказуемости объясняет непреходящую привлекательность авторитарной системы, в которой контроль является центральным принципом.

И так. Многие на Западе принимают версию Китая, которую он представил миру. Период «реформ и открытости», начатый в 1978 году Дэн Сяопином, который подчеркнул необходимость избегать радикальной и часто насильственной политики Культурной революции, означает, что идеология в Китае больше не имеет значения.

В действительности все обстоит иначе. С 1949 года Коммунистическая партия Китая играла центральную роль в институтах, обществе и повседневной жизни, которые формируют китайский народ. И партия всегда верила и подчеркивала важность китайской истории и марксистско-ленинской мысли во всех проявлениях. Пока западные компании и политики не примут эту реальность, они будут воспринимать Китай неверно.

Источник: Harvard Business Review.org